Комментарии
заявка на займ онлайн к посту: 15 января – День литератора "Благодаря соглашению о сотрудничест.."
Памятники эконом класса к посту: К 1000-летию Курска воспитанники центра «Успех» создали 3D-макет Курской крепости "Он выполнен по схематической иллюст.."
Денис к посту: В Курской области зарегистрировано 170 случаев COVID-19 на сегодня "Курская областная клиническая станц.."
Погода в Тиме

Листая старую тетрадь

5 декабря

42

0

(Продолжение. Начало в №47)
СТАРШИЙ СЫН
Я, Сопов Николай Макарович, родился в 1922 году 25-го декабря в селе Леженьки Тимского района Курской области в семье сапожника крестьянина-середняка. По национальности все мы русские, греко-христианского вероисповедания, крещённые в Леженской приходской деревянной церкви. Моим крёстным отцом был родной брат матери Павел, а крёстной матерью — сама попадья — Соня. Она меня любила. Я в семье был самый старший сын и для всех дядьёв и тёток — племянник, поэтому, конечно, был у них забавой и небольшим баловнем, но не старался спекулировать этим расположением и рос, как и все нормальные деревенские ребятишки. Но ввиду того, что деды и все родственники, отец, мать — мастеровые люди, я больше и быстрее постигал по сравнению со своими сверстниками азбуку жизни. Я рос сильным, здоровым, отчаянным, хотя в детстве болел скарлатиной, а в юношеские годы, в 1938-м, сильной малярией. Дрался по необходимости, ибо не любил это, но товарищей в обиду не давал и в беде не оставлял. С раннего детства до его смерти дружил с соседом через речку, Русановым Николаем Михайловичем. Вместе росли, учились, мальчуковали и под конец его жизни вместе работали. У него было много братьев и сестёр, сам он был по счёту в семье 12-й, да плюс мои дядьки, поэтому у нас защита была большая, хотя мы к этому никогда не прибегали, имея свои крепкие кулаки. Жаловаться на неудачи родителям — не имел понятия. Воровать, ходить по чужим огородам, садам — никогда, всегда было всё своё, да и слушал советы старших. Мать этого очень не любила, пользуясь большим авторитетом у своей клиентуры, и строго за все мои шалости наказывала, а наказывать было за что. Отец никогда не бил, зато мамаша лупила как сидорову козу. Но я стойко переносил сочные удары шпандыря, который она на этот случай занимала у сапожника-отца. Братуха Сашка, чуя лупцовку, смывался моментально с материнских очей, пока она выйдет из-за швейной машинки — он был таков, я же стойко ожидал своей очередной нахлобучки. Но всё же она почему-то меня больше уважала, быть может потому, что я был сильно на неё похож.
ДЕД и ОТЕЦ ПАВЕЛ
В детские годы на меня большое влияние оказывал дед по матери. Я ведь был первый внук, он имел много знакомых по всей округе, много ездил по сёлам и всег­да брал меня с собой. Бывало, закутает меня в тулуп, посадит в сани-розвальни и пошёл «вдоль по Питерской-Ямской». Я всегда с ним находился в кузнице — дул мех, носил воду, когда помогал, а когда мешал. Всё шло по порядку. Он был в большой дружбе с сельским попом, ездившим очень часто к нему в кузницу. Когда я вижу, что едет поп, вбегаю в кузню и кричу: «Дедушка, батюшка едет». Дед, как обычно, говорил: «Хорошо, родимец её возьми, беги, скажи бабушке».
Я бегом через дорогу в хату к бабушке Доне: «Бабушка, бабушка, батюшка приехал». «Хорошо, унучик, я вижу». Вертаюсь в кузницу, поп Павел меня бе­рёт на руки, подбрасывает вверх и целует, затем дос­таёт из кармана поддёвки гостинец. Дед курит, ведут меж собою незначительный разговор, потом дед приглашает в хату. У деда была родная сестра монахиня Елена, которая попа не любила за его либеральные замашки. Когда он входит в хату, она срочно залазит на печку и сидит там да конца беседы. Войдя в хату, поп Павел восклицает: «Мир дому сему!» И целует бабушку. Бабушка начинает собирать на стол: капусту, пареную свёклу, брюкву, разные пироги с капустой, горохом, яблоками и прочую снедь, огурцы, квас с хреном, ну, и конечно, обязательно выпивку — самогон. Садятся за стол, дед наливает стаканы, а поп показывает растопыренными пальцами обоих рук на стол, мол, что это за трапеза — всё постное. Тогда дед подзывает бабушку, пожимает плечами и дык, дык, дык — кивает на стол, а бабушка начинает увещевать — ведь Великий пост, мясного есть грешно. Поп Павел кладёт на стол разма­шистый крест и говорит: «Бог простит». Бабушка на загнетке зажигает огонь и начинает зажаривать яичницу, появляются сало, сметана, сыр — пирушка началась. После обеда идут в кузню, дед смотрит подковы стоялого жеребца, поп приглашает дедушку прийти посмотреть крючья на воротах.
Проходит несколько дней, дед сидит, покуривает и вслух размышляет: «И некогда, и отказать нельзя!» «О чём толкует?» — вопрошает бабуля. «Да вот, отец Павел просил прийти, подправить крючья на воротах». «Ну, что ж, надо, значит надо, иди подделай». У деда проскальзывает в усы усмешка, как бы говоря, что почва для отлучки подготовлена, и он оживлённо говорит: «Ну, что, внучек, пойдём до крёстной матушки». Внучек рад, прыгает до потолка. Монашка Елена начинает проповедь:
— Что это за поп, в Великий пост трескает сало, мясо, пьёт хмельное, и ты, Петя, с ним заодно.
— Ладно, хватит бурчать, — осаживает дед богомолку, та умолкает.
Мы берём походный ящик для ковки лошадей и идём к попу. Наш приход встречается громким лаем чёрного цепного волкодава, выскакивающего из-под рубленого амбара, готового разорвать непрошенных гостей на куски. На шум выходит сам, восклицая:
— О, матушка, матушка, ты смотри, кто к нам пришёл — Пётр Иванович, крестник! — Матушка выходит здороваться с дедом, меня хватает в объятия, проходим в комнату, а поп матушку вводит в курс дела, де у них расшатались на воротах крючья, и вот, когда ездил ковать жеребца, попросил Петра Ивановича прийти и подделать их. — Ты, матушка, приготовь угощеньице, а мы с Петром Ивановичем займёмся ремонтом.
И уходят. Там дед закуривает, для приличия постучит молотком по крючьям, чтоб матушка слышала, и вертаются в комнату, где всё уже приготовлено. А я уже уминаю разные пышки, коврижки, варенье, конфеты. Садятся за стол, начинается угощение, но вначале поп благодарит деда за исправление крючьев, матушка тоже поддакивает. Поп наливает деду чайный стакан русской, себе и попадье по маленькой стопочке малиновой настойки.
— Ну, спасибо Пётр Иванович, что пришёл. За твоё здоровье.
Матушка добавляет:
— И за нашего крестника.
— Бог простит. Матушка, а матушка, ты угости Петра Ивановича рыжичками, рыжичками.
И матушка идёт куда-то в кладовую, поп наливает себе чайный стакан русской и единым духом посылает его в своё жирное чрево. Пришли рыжики, и процедура повторяется.
— Матушка, а матушка, ты угости-ка Петра Ивановича холодным из стерлядки, из осетринки.
И матушка идёт по старой дорожке, а поп — своё: полный чайный очищенной пшеничной русской, вторым духом с приятным покрякиванием. Приплыла стерлядка с осетринкой, процедура продолжается, и так до 80-го градуса, на закуску — колбасы с чесноком, пироги разные и фрукты. Уходя домой, мы были нагружены гостинцами, хорошими напутствиями и добрыми пожеланиями с приветами.
ДЯДЯ ФЁДОР
Другим человеком был дядя Фёдор Петрович, он меня и любил, и крепко бил. Было заведено, если я что напроказничаю, то он берёт меня за уши и поднимает, если же я заплачу — то лупит, если нет — прощает. У него были двоюродные братья Никита, Андрей, Григорий. Они одной породы, жили дружно, все были мастеровые, а я у них был как адъютант: куда сбегать, что принести, отвести. У них имелось оружие и прятал eго я, они даже не знали, куда запрятан наган или обрез. Никита и Григорий погибли на фронте Великой Отечественной войны.
Однажды мать посылает меня к бабушке за квасом на обед, даёт мне глиняный кубан с приделанной верёвочной ручкой. Налив квасу, я пошёл обратно и начал крутить кубан вкруговую сверху вниз. Верёвка оборвалась, кубан взвился ввысь, квас пошёл на удобрение картошки, а тара упала на ботву и осталась целёхонькой. Что делать? Беру кубан, иду снова к бабушке: «Поели, мало, давай ещё». Она поверила, налила ещё, и я отправился через огород домой, в конце огорода на лужайке был копань для мочки пеньки, где дядя Федя вытаскивал балластные дубовые пни. Увидел меня, сказал: «А ну-ка, племяш, помоги». Перед этим он меня лупил. Я поставил квас на дорожку и подошёл к копаню, он привязал верёвку за большой пень, подал мне концы, а сам, балансируя на перекладине, ухватился за коренья, начал мне помогать. Силы были напряжены до предела, он начал на меня ругаться: «Тащи сильней». А у меня от натуги в глазах потемнело, я верёвку бросил, пень вместе с дядей пошёл ко дну, а я — кубан в руки и латата до дому. Только мы сели обедать, он тут, как тут, мокрый, в тине, посмотрел на меня, показал кулак и начал закуривать. Два дня я не ходил к ним. Гроза прошла, но попало от мамаши — приходит бабушка и спрашивает: «Что у вас, ай гости были, что квасу много просили?» «Ну, нет, никого не было». И рассказала мою историю с квасом, оказывается, видела их соседка, как я крутил кубан. Лупцовки не было, только прочитали мораль.
Летом есть двухнедельный пост Петров, когда мясные блюда не едят, ну, а для дядьки постная пища была малоэффективна. Работа летом тяжёлая — от зари до темна. Да ещё вечеринки. Мне тоже не очень нравилась сухомятина, и дядя поручил добывать более калорийную пищу. На чердаке было подвешено несколько свиных голов, вот ими я и занялся. Складник в кармане всегда, потихоньку — по лестнице наверх, и щека свиного рыла — в кармане. Спали мы в сарае, и у нас там была своя кладовая, из дома я приносил баклагу с мёдом и куриные яйца. Всё шло тихо-мирно, но всякому овощу приходит конец, так и нашему привальному житью-бытью. Кончаются петровки, для разговения к деду с бабкой съезжаются старший сын, все замужние дочери с мужьями, детьми и другие гости. Делают бочку бархатного квасу, 2–3 ведра самогонки, пекут разнообразнейшие пироги с начинкой, студни, холодцы, кисели и прочие блюда. Бабушка решила ко всему этому прибавить два отварных свиных зуба, полезла на потолок, а там одни свиные салазки. Пришлось срочно резать живого поросёнка. На меня не подумали, всё свалили на Фёдора Петровича. Много было других приключений и происшествий, я был в него прямо влюблён, все его поступки для меня были примером. Когда он погиб, мне уже было 17 лет, и я очень сильно переживал потерю дорогого мне человека.
НЯНЯ И ТЁТКИ
Первой моей няней была тётка Матрёна Петровна, которая танцевала «Рыбку», когда я шагнул первый шаг. У неё я был посыльным по всей планете — и в Лозовку, и в Шабановку, и кругом по своей деревне. Все её большие и малые, домашние и любовные секреты я знал и всегда хранил в тайне. В 1937 году она вышла замуж в Лозовку, а потом её муж Русанов Иван, уехал на полуостров Мангышлак, где работал мастерам по бурению нефти. В 1941 году она с детьми уехала к нему, хотела взять меня с собой, но ввиду надвигающейся войны меня военкомат задержал, её война застала в Махачкале. Встретился я с ней только в 1963 году, когда она приехала и поселилась в Щигорчике с Дмитрием Ефимовичем.
Тётка Варвара потеряла мужа раньше, простудился, оставив трёх малых дочерей. Он был заядлый рыбак и охотник
Тётка Дарья из Лозовки уехала в 1940 г. в Щигры, муж Афанасий, погиб в 1941 в Охочевке от немецкой бомбёжки.
Остальные дяди и тёти на моё воспитание особого влияния практически не имели.
ПРЕОДОЛЕНИЕ СТРАХА
И так я рос, креп и мужал. С малых лет пас гусей, корову, всегда старался их хорошо накормить, особенно любил лошадей, был неплохим наездником, умел за ними ухаживать и на них работать. Рано научился пахать, сеять, косить сено, все зерновые культуры. Хорошо умел молотить цепом в четыре и в шесть рук. Любил ездить на мельницу, на ветряную и на водяную, где приезжие мужики со всей округи рассказывали сказки про колдунов, ведьм, водяных, домовых и прочую нечисть, а в ожидании своей очереди устраивали спорную борьбу на силушку — кто кого поборет, кто больше поднимет и т.д. Это очень сильно развивало молодое воображение и вырабатывало смелость и решительность. Ну, например, после таких сказок, от которых волос становится дыбом, тебе приказывают пойти в лес или в лозниковую заросль посмотреть лошадей. Боишься, каждый шорох фуражку поднимает, а идти нужно, иначе засмеют, и будешь навеки опозорен.
ВОЛКИ
Однажды я очень поздно пригнал гусей с поля, и отец хотел идти меня искать, думая, что случилось, у нас много тогда водилось волков, лисиц. Мать начала меня журить, чтобы впредь пригонял раньше, но я вытащил из кармана кусок железа (тележный подкосок), сказав: «Вот, смотри, я теперь никого не боюсь».
Мы жили рядом с лесом, и мне не раз приходилось встречаться с серым разбойником не только в лесу, но прямо возле дома. У нас в лесу года четыре летом кочевали цыгане, мы с другом Русановым Николаем (по прозвищу Калуган) ходили почти ежедневно в лес, ловили ёжиков и продавали цыганам по полтиннику за голову, собирали орехи и грибы, жёлуди и бересклет, тёрн, груши и другие заготовки. Вот в это время часто приходилось встречаться с волками. Ну, и что! Присвистнешь, да гикнешь погромче, и серый улепётывает во все лопатки. Большой страх волки наводят ночью, когда они группой воют, а опасны в феврале, в период волчьей свадьбы. Сам волк никогда на человека не набросится, но если набросится волчица, считай, дело табак, кишки уйдут на телефон. Самец может наброситься, когда он очень голодный или раненый. Волки далеко чуют любой запах. Если порох — удирают восвояси.
Старики рассказывают: в конце 80-х годов 19-го века, была прорублена в дремучем лесу дорога из Леженек в Соколье расстоянием шесть вёрст. Вот по этой дороге поехал пристав зимой на санях из Леженек в Соколье, по дороге встретилась волчья свадьба и бросилась на него. Он начал отбиваться саблей. Направо и налево крошил волчьи головы. Двенадцать штук зарубил, сабля сломалась, остальные разорвали его и лошадь.
В период Великой Отечественной войны стаи волчьи были разогнаны, было много трупов людских и животных, волки озверели, наевшись падали, и были частые случаи нападения на людей. В 1947 году, находясь в отпуске, я сопровождал своего отца в Тим в военкомат на медицинскую комиссию. Мы шли пешком по маршруту: Леженьки-Камыш-Становое-Тим. Придя в Становое часов в семь утра (был июль), мы увидели большое скопление людей на лужайке, подошли к ним. Одна мать послала на водяную мельницу дочь и сынишку, им было по 10‑12 лет, смолоть разного обхода на хлеб (в этом году был сильный голод). В ожидании своей очереди сестра сказала брату: «Сходи домой, поешь и принеси мне». Брат так и сделал. Взяв сестре чугунок с похлёбкой, пошёл на мельницу. При переходе небольшого овражка, поросшего мелким кустарником, на него набросился волк и съел. Остался один скелет. Это уже был волк-людоед.
Был и такой случай. Отец с соседом вечерком стоят на лугу, курят и разговаривают, я стоял рядом, вдруг в сарае зашумели гуси, отец мне и говорит: «Иди-ка закрой дверь в гусином хлеву». Я пошёл, начал закрывать дверь, в это время из сарая выскакивает серый разбойник, сбивает меня с ног. Утащил гусёнка и был таков. Другой случай. Стоим на лугу той же компанией, мать доит корову рядом с нами, гуси плавают на речке. Смотрим, с бугра бежит большая собака, сосед говорит: «Чи волк, чи собака Митяки?» А эта «собака» — прямо в воду, в гусиное стадо, и хвать самого большого молодого гусака. Мы бегом, ухватили, что под руку попало, еле отбили, собаки помогли.
(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Читайте так же