Комментарии
Yurdin к посту: ОТ ПАНК-РОКЕРА К СВЯЩЕННИКУ С ЗАЕЗДОМ В АРКТИКУ "Достойная статья о замечательном че.."
Наталья к посту: ОТ ПАНК-РОКЕРА К СВЯЩЕННИКУ С ЗАЕЗДОМ В АРКТИКУ "Какая удивительная судьба! Пока рай.."
Евгения к посту: ОТ ПАНК-РОКЕРА К СВЯЩЕННИКУ С ЗАЕЗДОМ В АРКТИКУ "Помощи Божьей, дорогой отец Иоасаф!.."
Погода в Тиме

Листая старую тетрадь

16 января

110

0

(Продолжаем публикацию истории села Леженьки, записанную много лет назад Николаем Макаровичем Соповым. Начало в №47 2020 г.)
КОСТЮШКО

Давным-давно, примерно после победы над Наполеоном, земля между Леженьками и Успенкой была заселена помещиком Сверщевским и его крепостными, с церковным приходом в Успенской церкви. Эту землю он получил или в награду за участие в боях, или купил, а быть может, выиграл в карты, что по тем временам было не диво. Поселение располагалось вдоль ручья, над ним возвышался барский дворец с громадным садом, прудом, лесом.
Деревня стала называться Никольское в честь осеннего праздника Николая Угодника, а жители прозывались Столяровы, Бердиковы, Бондаревы, Подчерняевы, по роду их занятий. Но в простонародье эта деревня почему-то до сих пор называется Овсянниково, то ли барин много сеял овса, то ли всех своих крепостных он кормил одной овсянкой. Дворовые крестьяне жили очень бедно: мизерные хатушки-завалюшки, не было ни садов, ни деревьев вокруг строения, в летнюю жару носа спрятать негде.
На противоположном правом берегу ручья и пруда был большой скотный двор: коровы, лошади, овцы и прочая живность, стада гусей, уток, кур, индеек, цесарок. В пруду — жирные караси, линьки, щука, ну и разная мелкота — плотва, огольцы, пескари.
На правой стороне ручья располагалось несколько домов вольных крестьян, подчинявшихся не помещику, а леженскому старосте. Вот в этой деревушке проживал один мужик, который имел справное хозяйство, даже крупорушку, хорошую породу чистокровных лошадей. Был он большой мастак на разного рода выдумки.
Прозывали его Костюшко. Привык Костюшко ловить рыбу в помещичьем пруду, и горя себе мало. Пойдёт на пруд — темно, вернётся — темно, и корзина рыбы есть. Вот однажды объездчики помещичьего пруда застукали Костюшко на месте преступления, схватили его, привели к барину, а тот приказал всыпать на конюшне Костюшко 25 плёток. Конюшенные рады стараться, разрисовали ему всю казённую часть. Лежит Костюшко дома на печи, делает разные себе примочки. Недели через две всё зажило, как на собаке, идёт мелкий дождик, ночь темна. Костюшко берёт рыбачью снасть — и опять на пруд. Но сторожа бдительны, хвать Костюшко за хребет — и снова к барину. А барин своё — всыпать Костюшко 50 плёток. Всыпали с усердием. И вот он думает, как бы отомстить барину. Приглашает к себе одного бедного мужика Поворова Ивана, угощает его на славу и подговаривает, чтобы он в тёмную ночь возле Ясеновского леса поджёг барский пшеничный скирд, за что получит три рубля. Деньги по тому времени немалые. Поварёнок, как его дразнили, был согласен и ночью запалил пшеницу. Костюшко, завидя зарево, рыбьи снасти в охапку — и на пруд, ловить рыбёшку.
Дворовые сторожа, завидя пожар, доложили барину, а он приказал срочно ехать не пшеницу тушить, а на пруд Костюшко ловить. Поймали бедолагу снова и всыпали ему 100 плёток. Долго Костюшко лежал, отмачивался, отпаривался, а сам вырабатывал план мести барину. И придумал! Тёмной ночью запустил в барский пруд пузырёк ртути, а утром на глазах всей деревни пруд со всей водяной живностью и плотиной поплыл вниз, а Костюшко смотрит на пруд и говорит селянам, что, мол, я поставил в церкви в полпуда свечу, чтобы господь Бог покарал жадного барина. Вот и вышло, что Бог увидел всё, услышал мою просьбу и карает его, скупердяя. Так барин и остался в это лето без рыбы. Сторожей, карауливших пруд, всех перепорол на конюшне, а двоих молодых отдал в солдаты.
ДЕРЕВНЯ ВОНЮЧКА
Там, где был скотный двор, вся территория была занавожена, и вот барин там решил засеять новый сорт пшеницы. Распахали, посеяли. Урожай отменный, пшеница ядрёная, чистая, искрится, как золото. Управляющий приказывает смолоть пудов пяток, к приезду барина испечь душистых пирогов и встретить его с барыней хлебом-солью. Так и сделали. Напекли пирогов. Пришёл Костюшко на ток, где молотили пшеницу, посмотрел, покурил с мужиками и говорит, что жалко отдавать такую пшеницу на барский двор, ведь мужики сами могли бы её разделить меж собой. Те сомневаются: «Да разве ж барин отдаст её нам?» Костюшко говорит: «Если поставите ведро магарыча да пудов этак с двадцать пшенички мне подбросите, скажу, как сделать, чтобы барин отказался от пшеницы и отдал её вам». Согласились, но чтобы не знал управляющий. Костюшко говорит: «Нужно перед приездом барина разрезать горячий пирог сверху, оставив корку нижнюю в целости, навонять внутрь пирога».
Вот на кровных рысаках вместе с барыней и барчатами едет барин смотреть новый урожай. Мужики собрались на току, подъезжает барский экипаж. Управляющий берёт на большом деревянном подносе с расшитым рушником тёплый пирог, выходит на середину и преподносит первой барыне, она берёт пирог в руки, надламывает его, чтобы посмотреть и понюхать запах нового урожая, и в сердцах бросает его на тарелку управляющему. Барыня отвернулась, начала отдуваться, руками отмахиваться, ругать управляющего: «Что это за безобразие, вы чем нас встречаете?» Пирог взял барин, тоже понюхал и замотал своей полысевшей головой: «Что такое?» Смотрит выпученными глазами на управляющего. Тот не поймёт, в чём дело, пирог на вид красивый, пышный, румяный, и вдруг такое. Барин начал ругаться, тыкать пирогом в морду управляющему, мужикам, почему от пирога такая вонища. В это время на середину выходит один мужик, наученный Костюшко, и говорит барину, что, мол, пироги вонючие, наверно, потому что пшеницу сеяли почти по одному навозу, вот и вышло, что запах навоза переборол запах зерна.
Барыня из сумочки мажется духами. А барин ругает управляющего: «Ты загубил мне с таким трудом купленные отборные пшеничные семена, ведь это я привёз из-за границы». Увольняет управляющего, а золотую пшеницу приказывает раздать мужикам. «У вac всё вонючее, сами вонючие, поле тоже вонючее, так пусть же и ваша деревушка будет зваться Вонючкой».
Она и до сих пор прозывается Вонючкой. Народ сейчас стал, конечно, культурный, а раньше там и говор был особый: «Мишик, Колик, Ваник, цаво, ницаво».
Барин с барыней и барчатами сел и уехал, бывший управляющий плачет, мужики благодарят своего учителя Костюшко, развозят поделённую пшеницу по домам, а вечером у Кирьянова Костюшко будут пить магарыч.
ГРИГОРИЧ


Жил на Елесеевском выгоне в Леженьках богатый мужик Трошка Колотиков. Имел много разных построек и самое главное — большую пасеку, этак колодок на тридцать. Сам Трошка умер довольно молодым, осталась его жена по прозвищу Нилуха с двумя сыновьями да тремя дочерьми. Для охраны пасеки был нанят сосед Яков Григорьевич по прозвищу Палехов. За сторожбу Нилуха дала ему одну колодку-дуплянку пчёл, с которыми Григорич не имел никакого понятия как обращаться, но тем не менее он эту колодку поставил в своём небольшом садике. Пчелиная семья носит медок, брача в этом году была очень хорошей, Григорич ночью с собакой охраняет. У Нилухи он уже не сторожил, потому что её вдребезги раскулачил Ивашка Чаплёнок вкупе с Илюшкой Татаром.
У Григорича было три сына и четыре дочери, одна лошадёнка. Сам с сыновьями целый век пас хозяйских коров, а дочери — вечные подёнщицы на сельхоззаработках. Жили бедно, так как были большие лодыри.
Средний сын Ивашка по прозвищу Кавала дружил с Мишкой Важевым, оба были забулдыги и гуляки. Они не прочь были подобрать всё то, что плохо лежит у селян. Все этакие «излишки» они реализовывали за самогон.
Идя однажды с вечеринок из Овсянниково после уже вторых петухов, Кавала и Мишка заглянули к Григоричу в сад. Смотрят, Григорич лежит на соломе, свою бороду-клин задрав вверх, вилы лежат рядом, а под грушей сидит бобик. Друзья решили полакомиться медком. Взяли ведро, ножик, ножницы, выдернули у Григорича из-под головы пук соломы, окурили пчёл, вырезали весь мёд из дуплянки, а на последок отрезали Григоричу бороду-клин под самые салазки. Мёд пропили, проели.
Григорич утром прибежал к нам, жалуясь на такое хамство, что, мол, ну, украли пчелину, ладно, но зачем резать бороду?!
В лесу Берёзовом стоял дом лесника, где были разные хозяйственные постройки, даже ток для молотьбы хлеба. Семейный лесник уехал в другое место работать, а сюда прибыл человек холостой, и проживал он на деревне Вонючка на квартире. Дом пустовал, земельный участок возле дома в две десятины тоже не засевался, хотя был жирный чернозём.
Мой пращур по материнской линии Иван Васильевич взял у лесника в аренду эти две десятины земли в лесу и засеял весь участок гречихой. Гречка уродилась отменная, чистая, крупная, и женщины связали её в снопы, сложили в копны. Когда подсчитали, то оказалось шестьдесят копён. Это хорошо!
У пращура было два сына: Пётр да Василий, они по очереди водили в ночное лошадей, а днём занимались хозяйством и кузнечным делом. На праздник Преображение (Спас) пращур решил дать сыновьям отдых. Под праздник лошадей повёл пасти сам. В ночном всегда было весело. Старики рассказывают бывальщину и небывальщину, а молодёжь, разинув рот до ушей, слушает, да так, что слюни текут. Иногда взрослые ребята от стариков отделяются, чтобы съездить в деревню соседнюю на вечёрки или отчебучить чего-нибудь. Так было в эту ночь.
Старики лежат на разостланных на земле зипунах и ведут разговор об урожае, о кровных лошадях, о покупке матушки-землицы и других хозяйственных делах. Молодёжь лежит своей ватагой и думает, как бы завтра где-нибудь отведать медку, ведь Спас — праздник медовый. Думали-думали и придумали. Несколько уже взрослых молодцов под видом поездки на вечёрки поехали в лес берёзовый, быстренько обмолотили двадцать пять копён пращуровой гречки, благо инвентарь был налицо под навесом у лесниковой хаты, трое поехали на водяную мельницу молоть муку на блины, а несколько человек повезли зерно продавать за самогонку и за мёд. К утру всё было готово, как в сказке.
Лошадей в праздник всегда стерегли до обеда, часов ни у кого, конечно, не было, а ориентировались по церковному колоколу, когда окончилась обедня, и ведут лошадок домой.
С восходом солнца на два дубка высотой, как велось измерение по крестьянским часам времени после окончания основной торжественной части церковной службы (колокол возвестил), молодцы принесли с собой к стариковскому табору ведро самогона, ведро в сотах мёда и большую деревянную тарелку, на которой возвышалась (штук сто) стопа ароматных блинов.
Пирушка началась. Некоторые стеснялись приниматься за трапезу, ведь ещё идёт служба, особенно упорствовал пращур, так как был уже в ветхих летах, но соблазн был велик, отведать блинков с медком да ещё дербануть перед этим кружку первача. Принялись за угощение активно. Молодцы их угощают настойчиво. Пращур есть не спешит, ему ребята говорят: «Да ты, Иван Васильевич, ешь, не стесняйся, ешь, как свои. Ну-ка, ещё полкружечки да блинков с полдюженки». Пращур разомлел от выпитого, угощается с охотой, польщён вниманием к нему со стороны молодёжи, да и младших аксакалов.
Пирушка окончена, старички повеселели, начали друг перед другом петушиться, но заслышав далёкий звон церковного колокола, возвещавшего конец церковной службы, все начали собираться вести лошадок домой.
После праздника Иван приказал сыну Петру, будущему моему деду, привезти лошадок из ночного раньше, потому что надо перевозить гречиху с поля домой. Запрягли две телеги и пращур с сыновьями поехал в лес берёзовый за гречихой. Когда приехали на поле, у пращура глаза полезли на лоб — гречихи-то и половины нет. Ребята завопили: «Украли, украли». Начали рассматривать следы. Следы есть тележные, но кто телегу вёз — непонятно, привели следы на ток к лесниковой хате, где кругом были разбросаны обмолоченные снопы гречки. Ну, ребята начали валить всю вину на лесника, а пращур, почесав затылок, сказал: «Ладно, довольно толковать, давайте грузить что есть, а то к утру и этого не будет».
Когда закончили перевозку, уложили всё в скирд, распрягли лошадей, вышла бабка посмотреть и говорит: «Что вы рано распрягли?» «Как рано? — отвечает пращур. — Всё перевезли». «Да разве ж здесь пятьдесят копён, в скирде-то?» — спрашивает его бабка. «Здесь всё то, что осталось от моего завтрака на Спас. А здесь хватить и с вас». Бабка, девки в голос, прогрешили, прогрешили. Пращур на них прицыкнул: «Ну, слабое семя, хватит выть на весь двор, пошли по делам». Бабы утихли, уткнув носы в подолы, ребята нахмурились, а пращур закурил.
(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Читайте так же